gomazkov (gomazkov) wrote,
gomazkov
gomazkov

Category:

"COR CONTRITUM" (1993). Глава первая.


Пролог  http://gomazkov.livejournal.com/54682.html




ГЛАВА ПЕРВАЯ
Парижское лето девятьсот десятого года


выдалось жарким до удушья, но посуленный Мартову иже с ним бой был Дан. Недавняя первомайская кончина любимца партии Никифора Вилонова, предательски зараженного туберкулезом, стала последней каплей для пылкого Ильича: в своем яром рвении к отзыву ликвидаторов и ликвидаций отзовистов он под запал грозился Потрескать всех в Аксельрод*: «... Читаю их и кроюсь площадными словами... - писал он мне в июньском «Пролетарии», -... пузатый ноль... Мартов (ткни ногтем - лопнет), алча быть столпом почище Столыпина, имеет охоту, видите ли, перелопатить старую партию в легальную профсоюзную шарашку по ... европейским образцам, дабы не было, поди, срамно глядеть во светлы очи царю-батюшке, а ... даже не ноль, а минус ... Алексинский (плюнь - переломится), все не силах забыть, как его протурили пинком из Второй Думы, и вожделея быть ленинее самого Ленина, полагает вообще отослать вослед за собой всех большевицких депутатов, чтоб не зазориться потом кидать конспиративные бомбы! Трусливо. Дико. Пошло. Вредно. Пусть эти отсохисты объяснят, кой... бес мешает нам и бомбы бросать, и при всем том оставаться парламентариями?» (Должен просить извинения за длинную цитату, но кратче сочинить не смог и стыжусь того безмерно.)
Пешков был вновь не на высоте: перепубликуя письмо Ильича в своем издательстве «Парус» («Парвус» - как минорно шутил потом Ильич), он под флагом опечатки протащил вместо «ленинее» - «ленивее», что вызвало бурю веселья в среде фракционерствующих: «ленивее самого Ленина», еще бы! - жалкий эсер Чернов написал даже водевиль на эту тему и давал его под плоским, ныне замусоленным эпигонами названием «Лучше меньше, да лучше не надо» - в падких на скандалы отпочкованиях эмигрантской колонии. Не прибавляли отрады и вести из Империи: наглец и бретер Гучков, сменивший на посту председателя Третьей Думы хомяка Тюфякова**, слал в Париж картель за картелем. Ильич презрительно отмалчивался, но от Крупской я слыхал по секрету, что он тишком упражняется на кухне со столовым прибором. В результате хозяйка отказала от квартиры (Ульяновы обитали тогда на улице Морг, в том самом доме, куда спустя время вселилась мертвецкая), и Надежда Константиновна приневолена была подыскать другое жилище - в четвертом номере по тупику Мари Роже. Ильич немедля перекрестил сей новый адрес в «улицу Роз» - он вообще имел тогда слабость ко всякому изящному и пахучему, но, полагаю, и здесь не был вполне счастлив, ибо, увы, никто решительно не принимал его всерьез.



В тот год мы заделались заядлыми boulevardiers, особенно по ранним осенним утрам, когда на Париж наползал мучнистый туман, и белесая громада храма Сакре-Кер не слепила заспанные глаза в лучах приземистого солнца, когда продавцы разума, воздев воротники ветхих плащей, спешили зонтами укрыть от мелкой мороси свои миниатюрные букинистические лавки, стоящие на увитых плющом набережных парапетах; теми прекрасными утрами мая, когда элегантные амазонки на великолепных гнедых конях скакали по цветущим аллеям Булонского леса, вы не помните, где я мог уже встречать эту фразу?*** - но все впустую, все уходит в молоко, как в тот мнимый туман, ведь стоял июль и духмяная тень коренастых платанов осеняла Большие Бульвары, - я помню это как теперь, но могу ли именно теперь я доверять своей памяти, и, помилуйте, где, в каких явях, в какой и чьей жизни бывало все то, о чем я так отчетливо помню?..
Свернув с Больших Бульваров, мы с Ильичем пропадаем в кривых темных улочках старого Парижа. О, Латинский квартал, Бульмиш, кафе «Дюпон», о, аlma matег, Сорбонна! И мой стоптанный до стельки башмак успел ступить раз-другой под твои священные своды, пока не заворочала, не завинтила меня революционная стихия! Проникнув сквозь врата естественного факультета, мы бредем долгим гулким коридором, мимо учебных залов, мимо лабиринта лестниц и курительных, насквозь, мимо всего этого по-каникулярному пустого величия и угадываем прямо на улицу Сен-Жак, ко двору иезуитского лицея Великого Людовика, огражденному решетчатыми железами.
«А скажи-ка мне, Саввушка, - лукаво кивает Ленин, - на каком языке говорит Бог?»
«Бога нет, Владимир Ильич», - на всякий случай возражаю я.
Ильич кивает вновь, на сей раз давая взять в толк, что бдительность мою оценил:
«Ну и на каком же языке он говорит?»
«На всех, Владимир Ильич. Бог говорит на всех языках», - уже уверенно отвечаю я.
Ильич - он ждал этого - улыбается довольно: «Почти так, Саввушка, почти так. Но не совсем. Бог не говорит ни на каком языке. Бог молчит».
А вот и сизая Сена. Приплюснутый, недокруглый Дом Почетного Легиона. Французская академия. Мост Конкорд. Нотр-Дам. Ке д'Орсе.
Мы набавляем шагу, дабы скорее миновать мост Александра Третьего: Ильич на дух не выносит ничего, связанного с этим проклятым именем (вспомните, кстати, «сансаныча»).
В первый, еще морозный день весны, без малого четверть века назад, брат Ленина Александр стоял у ограды Аничкова дворца, судорожно прижимая к левому боку весомый, собственного сочинения, том о внутреннем строении ленточных червей, по достоинству оцененный петербуржским зоологическим обществом (золотая медаль).
Юный преуспевающий гельминтолог ждал царского выезда и ежесекундно опасался беды от частого пульса, гулко бьющего в придавленный к ребрам фолиант. Дело в том (вернее, в самом томе), что собственно сочинение было безжалостно выдрано из коленкоровой обложки, золотая медаль заложена, а на вырученные сто ассигнациями - в аптекарской лавке, что в пятой линии Васильевского, приобретено необходимое количество гремучей ртути, пироксилина, сурьмы, бертолетовой соли и нитроглицерина - все это под видом лекарств для сердечницы матушки. Рассеянный гений, кабинетный червь предвидел на удивление многое, но не одно: день в день шестью годами ранее был лишен обеих ног и скончался, простив убийц, Его Императорское Величество Государь Самодержец, реформатор и освободитель, Александр Николаевич, известный как Второй. С тех пор правящий сын его никогда по черным датам не выходил из покоев безоружен. Вот и сейчас, острым взором заправского стрелка поймав у ограды щуплую фигуру со свертком под мышкой, он выдернул из-за голенища мягкого хромового сапожка именной никелированный маузер и, привстав с сидения тряского кабриолета, одним выстрелом сшиб с тезки теплую фуражку, да еще поучил, проезжая: «Не тем путем идете, юноша! Надобно идти другим путем!»
С детства никому не извинявший унижений, Владимир Ильич тогда уже трогательно поклялся не иначе как в тридцатилетний (он любил круглые даты) юбилей этой семейной драмы, свергнуть царизм и, как ни по-петушиному звучало это, оказался впоследствии прав, обсчитавшись лишь на день****.
Досадный мост остается позади, но расположение у Ильича все же портится.
«Эмигрантщина теперь мерзка, - говорит он. - Эмигрантщина и склока неразрывны, и сидеть на этом жидком стуле тошно. Но не позволительно давать себя во власть кручине, надо стать ближе к французскому профессиональному движению: мы едем на курорт».
Растерянный нежданным поворотом - «Куда?» - переспрашиваю я.
«Крупская приискала отменное дешевое местечко на западном побережье. Ты, как водится, едешь с нами, но для начала вот что, - Ильич задумчиво массирует плешину. - Немного беспокоит меня название этого курортишки. Помнится, Тер-Петросян, величал так свою вторую жену. Ступай в библиотеку и узнай, что значит по-армянски это слово».
«Какое слово?» - уточняю я.
Мнившийся простым заказ, выдался на деле почти невыполнимым: ни в библиотеке Св. Женевьевы, ни в Королевской, ни даже в старейшей библиотеке Мазарини армяно-русских словарей не держали.
«Так и знал!» - сказал Ильич. - Не обошлось без длинной волосатой лапы Камо. Нечего делать, отправляйся в Лондон».
И тем же летним днем с ленинским входным билетом на имя Якоба Рихтера в кармане (Ильич всегда отличался изящными выборами псевдонимов: «якобы» Рихтер, а на деле? - каково! - к тому же нельзя упустить прямую ассоциацию с одноименной шкалой: катаклизм, крах, трус! - намек на «весь мир насилья мы разроем!») я выехал в Кале, а оттуда, имея конечной целью библиотеку Британского музея, вечерним пароходом - в Дувр.
«ПОРНИК, - твердил я всю дорогу, дабы не забыть, - ПОРНИК».

*Налицо тайнопись: Потресов, Аксельрод и Дан - политические оппоненты Ленина. В оригинале присутствует также фраза «... и Засуличь всех Плехавых глубоко в ...», однако, по цензурным соображениям, снята. (Здесь и далее - примечания публикатора).
** Очевидная инверсия: следует читать - тюфяка Хомякова.
***Разумеется, помним.
****Как ни странно, совершенно точно: 1 марта 1887 - 2 марта 1917.


(Продолжение следует)




Tags: проза
Subscribe

  • * * *

    Моя собака – формалистка. У неё есть жёсткие представления о красоте и уродстве форм. Например, ей нравится всё японское. Нет, суши и роллы мы ей…

  • * * *

    Каждое утро я минуту стою в планке. Стою и считаю секунды, потому что положить перед собой секундомер ленюсь. Конечно, утра у человека моего…

  • * * *

    Дочь работает вожатой в лагере, устаёт от детей, конечно. Особенно от некоторых. Например, есть там один шестилетний джентльмен по имени Марк,…

  • Post a new comment

    Error

    Anonymous comments are disabled in this journal

    default userpic

    Your reply will be screened

    Your IP address will be recorded 

  • 0 comments