gomazkov (gomazkov) wrote,
gomazkov
gomazkov

Categories:

"COR CONTRITUM" (1993). Глава третья.


Пролог  http://gomazkov.livejournal.com/54682.html
Глава первая  http://gomazkov.livejournal.com/54863.html
Глава вторая  http://gomazkov.livejournal.com/55119.html




ГЛАВА ТРЕТЬЯ
Берег любви


Надежда Константиновна читает невнимательно, воспаленные базедовы глаза ее слезятся.
Пятница ... ноября. Приморский городок ... безлюден.
За полуразрушенными останками крепостной стены старая часть города погружена во тьму. Светится лишь циферблат огромных часов, показывающих без пяти минут одиннадцать.
Прилив сейчас достиг высшего уровня. Под порывистым юго-западным ветром барки в гавани стукаются друг о друга бортами. Похоже, начинается буря. Ветер со свистом врывается в узкие улицы, и видно, как белые обрывки бумаги стремительно несутся над самой землей...
На ... набережной нет ни огонька. Все окна и двери закрыты, все спят... Дежурный таможенник, забившийся в свою будку... мучительно завидует людям, которые засиделись в кафе.
Перед таможенником гавань. В ней стоит торговый парусник, в конце дня укрывшийся... от непогоды. На палубе никого нет. Лишь жалобно поскрипывают блоки, да плохо зарифленный фок вздувается и хлопает по ветру. Мерно шумит прибой, потом раздается перезвон... часов. Они бьют одиннадцать.
Дверь... открывается, в прямоугольнике света появляется человек...



Надежда Константиновна поднимает заплаканные глаза от книги новомодного криминального новеллиста Ж.Сименона* на вошедшего. «Какой молодец этот мсье Жорж, - успевает она подумать еще, - всего семь лет мальчику, а так хорошо пишет». Я, признаться, не нахожу этого. Вот, например, что такое: «...циферблат огромных часов, показывающих без пяти минут одиннадцать», - еще написал бы «без пяти минут одиннадцать часов»! Потом, где эти часы? - совсем неясно, будто в воздухе висят. Или вот это: «Все окна и двери закрыты, все спят», - кто спит, окна и двери? Да и не семь лет автору, а все двадцать семь будет. К тому времени, разумеется, когда сие будет написано. Так что отложите-ка, Надежда Константиновна, эту несущественную и более того - несуществующую пока книжку, в наркомпросе начитаетесь.
«Саввушка! - улыбается она мне дрожащими губами. – Как я рада, что вы приехали!»
Кажется, сейчас она даже не лукавит, хотя, с чего бы ей радоваться моему приезду, непонятно. Нет, я до сих пор решительно не сознаю вины перед Крупской, я не желал ей никакого зла, напротив, я всегда только жалел ее. Глупо теперь, спустя столькие годы, отрицать, что семейное счастье Надежды Константиновны не сложилось, но, божусь, не я причиной. Еще в девяносто восьмом того века, выписанная Лениным в Шушенское, молодая и безоблачная Наденька очень скоро поняла, что нужна Ильичу вовсе не за тем, о чем с замиранием сердца мечтала. С утра и до обеда они переводили Веббов, после обеда и до ужина переписывали в обе руки «Развитие капитализма в России», а после ужина и до упора сидели за «Антикритикой Бернштейна и социал-демократической программой» в авторстве тогда еще не ренегата Каутского. Нет сомнения, что Беатриса и Сидней Вебб были куда более блаженны в свой медовый месяц, сочиняя «Теорию и практику английского тред-юнионизма», нежели их российские переводчики. В дальнейшем жизнь робкой Надежды к лучшему не переменилась: принужденная приходиться Ильичу лишь правой рукой, выправляя и выбеляя все то, что он легко набрасывал левой ногой, влача на себе бедственное кочевое хозяйство, терпя бестактности и даже прямые глумления со стороны сменных протежеров Ильича, она лишь не по годам сутулилась и прятала припухлые веки. Когда после смерти Никифора Вилонова в роли фаворита выступил я, Надежда Константиновна, кажется, приняла меня как все же лучшее из зол, и немудрено: в сравнении с неандерталоподобным Никифором я, конечно, выигрывал.
«Саввушка, как я рада, что вы приехали!»
Мне повезло в рано сгустившихся сумерках почти легко найти искомый дом. Ветер с океана был уже нестерпимо студен и мокр, и, завернув в первую попавшуюся (а как оказалось впоследствии, и единственную) шаркютери**, я познакомился с хозяйкой - строгой мадам Требюше, торгующей тут жареностями, печеностями и прочей требухой. Мадам - «ей все известно обо всех, тем паче приезжих, каких тут не бывает» - поведала, что большевик le grand Lénine и его супруга сняли позавчера верхний этаж в доме таможенного смотрителя старика Додара на улице Мон дезир.
Я поблагодарил и, загодя содрогаясь при мысли об обратном нырке из теплой лавки в ледяной омут и впрямь ноябрьского вечера, спросил еще: «Послушайте, а у вас часто тут такое? С погодой?»
Никак не переменившись в лице, мадам Требюше отвернулась к кассе.
«Вторая улица направо, четвертый дом по левой стороне», - сухо сказала она.
«Спасибо, - не унялся я, - а не подскажете, который сейчас месяц?»
«Ступайте, молодой человек», - ответила, вернее, не ответила мадам, заглушая себя яростным пересчетом мелочи.
В кромешной тьме не просто было отсчитать четвертый дом по левой стороне, но помог внезапный блиц голубоватой молнии, мгновенно осветивший надпись «Les Roses» сверху на фасаде двухэтажного бретонского домика, и, прежде чем покатился откуда-то с невидимых скал запоздалый и отдаленный камнепад грома, я уже догадался, что именно под этим названием и должен был снять комнаты le grand Lénine.
«Саввушка, как я рада, что вы приехали», - жалко улыбаясь, сказала мне Крупская.
«А где Владимир Ильич?» - спросил я.
«Вчера уехал в Вандею. Не понимаю, зачем. Мсье Додар на дежурстве. Я одна. Я ничего не понимаю. Никто не хочет объяснить. Мне страшно, Саввушка».
За окном снова грохнуло, уже ближе и раскатистей.
«Разве бывает гроза в ноябре?» - машинально спросил я.
«О чем вы говорите, Саввушка! - всплеснула руками Надежда Константиновна. - А бывает ноябрь в августе?»
«И хорошее местечко вы сыскали для отдыха!» - посетовал я еще.
«Я? - изумилась вдруг Крупская. - Я сыскала? Кто вам сказал?»
Впрочем, к утру буря стихла. Вернулся притомленный ночным бдением, красноглазый под кустистыми седыми бровями хозяин.
Пока Надежда Константиновна стряпала свою, любимую Ильичем, омлетку, я кратко разговорился с мсье Додаром. Понимать это надобно буквально: разговорился я, а мсье был немногословен и, показалось мне, не только лишь ввиду усталости.
«Как служба, мсье Додар?»
(Бедный, бедный мсье Додар, одинокий вдовый дронт, носатый и по-птичьи клонящий голову набок, тебя совсем уже нет, ты весь вымер, и предки твои на Маскаренских островах давно, не жуя, проглочены свиньями; откуда же я так помню тебя, быть может, с годами я просто становлюсь тобой?*** - но к чему это, ведь мы все равно бессильны, ведь у нас нет больше крыльев?)
«Что за погоды на дворе! - преувеличенно бодро молвит Саввушка. – И частеньки тут такие катаклизмы?»
Крупская, обернувшись от плиты, делает ему свои и без того страшные глаза.
Я не сердит, но отвечать мне не хочется.
«Обычны, - роняю я наконец. - Хотя вчера что-то уж очень».
«И давно это?» - не угомоняется юнец.
Крупская заходится в кашле и звонко роняет тяжелую стальную вилку.
«В этом году - сорок лет
», - говорю я и быстро поднимаюсь из-за стола, нет, это я поднимаюсь: я равнодушен к яичницам в принципе, а к крупским в особенности; и к чему эта рабская верность отсутствующему в данный момент и не присутствующему в полной мере никогда супругу? - жалко, смешно и неаппетитно. Да, все случилось именно так. Я быстро поднялся из-за стола и отправился оглядывать город. Было сыро и хмуро, но ветер почти стих, свинцовый океан - там внизу - лишь кое-где дыбился, показывая пенный белесый подшерсток. Нормальная поздняя осень - черте что!
Порник мал. Он вскарабкался на прибрежные, поросшие чахлыми елями скалы и уцепился за них в позе не слишком изящной, однако прочной, - поучившись, должно полагать, на горьком опыте старого замка, чьи все еще белые развалины виднеются на соседнем холме. Немудрящая логика переулков скоро вновь вывела меня к шаркютери мадам Требюше, где пятачок базарной площадки уставился полдесятком лотков и прилавков, за которыми окрестные бретонские пейзанки в накрахмаленных белых чепцах вели небойкую торговлю. Мое легкомысленное приветствие «доброе утро, чудесная погода» не вызвало даже тени сочувствия, и, сопровождаемый настороженными взглядами, я вошел в лавку.
Мадам Требюше, почтив меня хладным кивком, повернулась к долговязому клиенту в клетчатых бриджах для верховой езды, я же тем временем приметил висевшую на внутренней двери выцветшую карту Бретани и с интересом подошел к ней: мне захотелось отыскать Вандею, куда так вдруг делся Ильич.
Изрезанная Атлантикой, бахромистая Бретань лежит в кольце весьма поэтично именованных побережий: вот «Изумрудный берег», вот «Львиный», вот «Берег розового гранита», - Боже мой! - а вот и он, французский Корнуэль, на нем Киберон - знаменитый клочок земли, сердце Вандеи, оплот роялистской реакции; вот не менее славный «Дикий берег» - нагромождение скал и утесов, пещерный и таинственный; а вот и малыш (вернее, малышка?) Порник, блудливой Венерой прикорнувшая у бухты с уместным названием «Берег любви», и я хочу умереть здесь. Здесь, где отняли у меня и любовь, и самою жизнь, но не убили, а пустили на потеху бегать со взрезанным брюхом и ронять потроха; я хочу умереть здесь, как старая шлюха не берегу своей несбывшейся любви, но для меня уже нет и никогда не станет этого «здесь», для меня это уже навсегда «там», а в теперешнем, тутошнем моем «здесь» мне решительно равно - жить или умереть, поэтому я, кажется, еще живу.
Отверженная внезапным толчком, Бретань отлетает в сторону, едва не свернув мне скулу, в лицо бьет сырой наружный дух, и входит некто; царапнув беглым взглядом из-под низко надвинутого котелка, он освобождает кадр, и в опустевшем проеме я вижу семенящего прочь мсье Додара. Он не один, с ним худенькая девушка, почти подросток; скрипит тугая пружина, дверь сама собой захлопывается, я почему-то бросаюсь к витрине и, застыв нелепым манекеном среди колбас, гляжу паре вслед. Мсье Додар недоволен: неровно жестикулируя, он выговаривает что-то юной своей спутнице; та отмахивается узкой ладошкой и, совсем по-детски припрыгивая, увлекает старика за собой.
«Кто это с мсье Додаром?» - не узнаю собственный сиплый голос.
Котелок и бриджи оборачиваются на меня недоуменно.
«Внучка, - говорит мадам Требюше, не поднимая глаз от кассы: она и так знает все, - Шарлотта Пуалан. Приехала из Сен-Мало на каникулы
».
Шарлотта. Шарлотта Пуалан. Моя маленькая Шарлотта. Зачем Крупская уронила вилку?

* Судя по всему, роман «Желтый пес» (1931).
** По-итальянски - салумерия.
*** Первый признак несомненного впоследствии синдрома раздвоения личности автора.

(Продолжение следует)




Tags: проза
Subscribe

  • Вверх до Нижнего

    В этом году удалось поплавать лишь два дня – курам на смех! Однако, учитывая обстоятельства, спасибо и на этом. СЕЛО КОКШАЙСК Из Кокшайска в…

  • ДО УРАЛА И ОБРАТНО

    Вот, поплавал немного, хоть есть повод показаться в свете. КАМСКОЕ УСТЬЕ Зря нас искушаешь, аспид, мутной истиной в стакане. Сами…

  • К ЦАРИЦЕ И ОТ НЕЁ

    Всех приветствую – вернулся! РЕКА УСА Круты обрывы меловые по берегам реки Усы. Покрутишь, как пират, усы: не тут ли мы купцов ловили? И…

  • Post a new comment

    Error

    Anonymous comments are disabled in this journal

    default userpic

    Your reply will be screened

    Your IP address will be recorded 

  • 2 comments