gomazkov (gomazkov) wrote,
gomazkov
gomazkov

Categories:

"COR CONTRITUM" (1993). Глава пятая и Эпилог.


Пролог  http://gomazkov.livejournal.com/54682.html
Глава первая  http://gomazkov.livejournal.com/54863.html
Глава вторая  http://gomazkov.livejournal.com/55119.html
Глава третья  http://gomazkov.livejournal.com/55342.html
Глава четвёртая
  http://gomazkov.livejournal.com/55761.html


ГЛАВА ПЯТАЯ
Красная купальня


Вскоре меня кликнули.
Войдя в купальню, я застал уже гладко выбритого, лишенного даже той немногой растительности, что обыкновенно себе позволял, Ильича в объятиях пахучей пены; душная парная марь слегка горчила дымком: в умывальнике догорала бумазеевая тряпица. Ильич тут же содеял пригласительный жест, легко узнаваемый всею немалочисленной комцумировской дивизией его адептов, и я послушно разоблачился (нет, здесь надобно моментальное пояснение: брился Ильич всегда сам - «я вам не Шаляпин какой-нибудь - мне надо горло беречь» - говаривал он; ванну же предпочитал делить надвое).



«О, Вандея! - начал Ильич (по ходу дела он всегда о чем-то повествовал). - О, Вандея, Вандея, мечта! Тьмы, толпы, тысячи роялистов сбежалися сюда, удирая вприскачку от всадника революции. Вот они слетелись, голуби, думали сесть на суда, суда, суда, которые увезут их в Англию, в Англию, в Англию - старушку, вот они ждут, ждут, ждут на Кибероне, а океан встал! встал! встал! и не дает, не дает, нет, он не дает подойти кораблям к острову, не дает лапушка, и все, роялисты были ка-а-к скручены войсками Конвента! и увезли их, родименьких, в город Ванн и там кэ-э-к шлепнули всех! а-та-та! так их! и вот так их! и еще так! - вот чему надобно учиться, батенька! - не пройдет и десяти лет, как и мы загоним нашу золотопогонную сволочь во здравницу Крым и всех их там - за упокой! за упокой! за упокой - ей-ей! А согласись-ка, все-таки символично, что их пококали именно в Ванне! Пустячок, а приятно. Тем самым конвентисты как бы отомстили за Марата. Ты хотел бы, Саввушка, быть зарезанным в ванне? Да еще какой-нибудь финтифлюшкой вроде этой, как ее? ну как ее - вот так! так! - звали-то? Шарлотта!»*
Кажется, я вздрогнул, потому что мыльная волна, перевалив за борт, шумно шмякнулась о каменный пол. Я понадеялся было, что Ильич примет мой испуг за пароксизм страсти, но он смолк и после уничижительной паузы сухо (насколько это вообще было возможно при данных обстоятельствах) отослал меня прочь.
Что-то переломилось. Я ощущал в себе нарастающее и до поры неизъяснимое охлаждение (насколько это вообще было реально в данной ситуации). По каким-то мне самому туманным признакам я сразу понял, что Ильич притворствует: он не был в Вандее. Все это время он просидел один в белом замке - зачем, я и не подозревал тогда, но меня уже отчуждало его досиня выбритое лицо, прикосновения влажных рук гусинили кожу; в оторопи - что меня связывает с этим человеком? - спрашивал я смятенную свою душу и не слышал ни отзвука. (Не слышу и теперь, но еще раз: не вздор ли надеяться на разгадку спустя прокаженную жизнь, если и тогда, и тогда все, кто мог бы счесть число зверя, промолчали?)
«А знаешь ли, Савва, какое у нас нынче число?» - спрашивает посвежевший и переоблаченный в чистое Ильич за завтраком, накрытым отдельно для двоих.
«Здесь никто этого не знает, Владимир Ильич», - отвечаю я.
«Ошибаешься. Я знаю. Представь себе - седьмое ноября».
Я киваю на всякий случай.
«А знаешь ли, что сегодня помрет Лев Толстой?»
«Бог с вами, Владимир Ильич!» - пугаюсь я.
«Ошибаешься. Помрет, помрет. Предупреждал я матерого, да, уж конечно, все зря. Зеркало русской революции замутилось! Аминь. - Ильич рывком опрокидывает в бритый рот рюмку можжевеловки. - Но мы сего так не оставим. Запомни: вот эта дата как раз и будет днем нашей окончательной победы!** Еще семь лет, Саввушка, всего семь, терпеть недолго!»
Скосившись на приоткрытую в коридор дверь, я вижу вдруг блестящие в полумраке проема зверьковые зрачки Шарлотты. Едва ли она разумеет хоть слово из разговора (ведомого по-русски), но взгляд ее, устремленный на Ильича, тревожен и задумчив. Тут же, однако, стрельнув глазами в мою сторону, она обнажает на миг свою остренькую влажную улыбку и исчезает - навсегда.
И, слава Богу, у меня нет более сил каяться, бия себя во впалую грудь; довольно уж и того, что сказано: вот и был последний миг, когда я видел свою маленькую Шарлотту, - дальнейшее, холодное, недвижное - не в счет. Сказать ли, что все люблю тебя? - нет, нельзя, ведь я так никогда и не сказал тебе этого вживе, имею ли право теперь? - и потом не ложь ли? - ведь я, пожалуй, и не люблю тебя больше, то есть пускай люблю, но моя любовь фантомна, это что-то давным-давно оттяпанное с хрустом, я так привык, что почти не замечаю, да и к чему, к чему? - будто ребенок, неспособный объять умом беспредельность вселенной: а что там дальше? а что дальше? а дальше что? а дальше - все, вернее - ничего: разлука, утрата зрения и слуха, вот я опять впадаю - в сон на сей раз - славная замена! - да делать нечего: куда ни кинь - разлука несомненна, теперь надолго, навсегда, - разлуки ж, Боже, суть разлуки, и сколь сквозь Леты не плыви - идешь ко дну и, как из люльки, вдруг выпадаешь из любви. Я подымаю свой бокал - держитесь, боги, за бока, мне в вашу не нырнуть нирвану - за невозможность жи...
«...во в ванну!» - вдруг нервно приказывает Ильич.
«Что?» - не понимаю я.
«Ступай в ванную комнату, - с нажимом повторяет он. - Я вспомнил, что оставил там свой бритвенный прибор. Принеси его. Живо!»
И я иду. Я уже иду.
Господи, и долго Ты еще намерен молчать? Почему не сделаешь так, чтобы я шел и шел в эту проклятую купальню бесконечно, чтобы было мне пути не четыре метра коридора и девять пологих ступенек вниз, а хотя бы вся вековая жизнь моя? Ладно, ладно, я знаю, почему Ты молчишь, извини, не буду больше. Видишь, я уже пошел. Вот я иду, вот я уже у лестницы - видишь, какой я исполнительный? - вот спускаюсь, вот первая ступенька, вот вторая, вот... Ну хорошо, хорошо, я все понимаю - вот я уже у двери в купальню, доволен Ты теперь? Вот я уже вижу выползающую из-под - эту не алую, нет, бледную, разбавленную, но все-таки красную! - слышишь Ты, Господи? - все-таки красную струйку!
Только лишь когда издает свой чудовищный вопль прибежавший мсье Додар, я понимаю, что сам давно кричу, вернее вою, как бретонская волынка, рычу по-звериному, вцепившись в дверной косяк (окровавленные обломки моих ногтей, оставшиеся в мягкой древесине, полиция пыталась потом посчитать следами борьбы). Впрочем, кровь похожа на кровь и она повсюду: на двери, на полу, на стенах, ванная доверху полнится ею; посветлевшая, уже перемешанная пополам с водой, журчащей из обрызганного бурым, будто ржавого крана, - кровь бежит через край и расползается по купальне ветвистой дельтой розовой реки. Бритва Ильича осталась на суше: протоки огибают ее с двух сторон, не смывая крови иной - черной масти, - и только белый, маленький, мертвый кулачок торчит над кромкой водопада, остальное - все кровь, кровь, разноцветная кровь.
День я пробыл в комнате Шарлотты, у постели Шарлотты, где легло тело, бывшее еще недавно Шарлоттой. Я уже знал - почему, но до поры не мог постичь - как. О, ни минуты бы не сомневался я в том - кто это сотворил, но ведь, как нарочно, - утро я провел с ним, не расставаясь даже на миг, до того последнего, когда он отослал меня в купальню. Но все равно это был он. Это мог только он. Хорошо, тогда как? Как ему удалось? Не верю - ни чернокнижием, ни чарами - ничем нельзя заставить самою жизнь лишить себя себя - нет, это должен быть он. Проклятие, но это не мог быть он! Тогда кто? Нет, я знаю, что он. Теперь я все знаю о нем. Знаешь? О, да, теперь ты кое-что знаешь. Теперь ты свихнешься, но в полном всеоружии. Приятнее все-таки сойти с трезвого ума, лишившись твердой памяти, верно? Или как? Вот именно - как! Я еще не знаю - как! Врешь, я не сойду с ума, пока не узнаю! А может быть, вообще не сойду. Зачем мне сходить, если я только что отъехал? Не сойду и все! Все? Все! Никак? Никак! Категорически? Отцепись от меня, гад! Ну ладно, дружок, ладно, мое дело - предложить.
И я не сошел с ума, о чем не раз жалел впоследствии.
А вечером Крупская принесла мне горячего чаю. С минуту она молча наблюдала за тем, как я пытаюсь глотать, потом сказала просто: «Это ведь я сделала, Саввушка».
И печальными миножьими глазами следя за струйкой теперь всего лишь чая, истекающего из разбитой чашки, продолжала: «Вы так переменились, Саввушка. Вы стали нам совсем чужим. Владимира Ильича не было пять дней, подумайте, пять! – вы даже не вспоминали о нем. Как вы могли? После того, что он сделал для вас. Молчите, я знаю - это все она. Она хотела украсть вас у Владимира Ильича, украсть, пользуясь его отсутствием, украсть подло! - она пыталась разрушить, погубить все! А сегодня, когда она сунула свой любопытный нос, куда не следует, я ее застукала. Я сделала это, Саввушка. И не сожалею», - она повернулась, чтобы уйти.
«Так вы знаете!» - смог только прошептать я.
«Что я знаю?» - оглянулась она.
«Что я знаю, Саввушка? Ну, говорите!»
«Вот только попробуйте сказать! - довершила она тоже шепотом. - Я и вас убью. Вот увидите».
Но она не убила меня, хотя я тоже знал. Да - повторяюсь - тогда я уже знал, почему погибла Шарлотта. Ведь после того, как рухнул замертво потрясенный мсье Додар, и до того, как возникли они, а за ними и ажаны в мокрых дождевиках, я успел подойти к торчащему над кровью белому кулачку и разжать его. Я знал уже, что по недосмотру не сгорело вместе с бумазеевой тряпицей, что обнаружила на лезвии пытливая Шарлотта, что успела она зажать в кулачке, когда убийца выхватил у нее бритву. До сих пор они у меня. За все нескончаемые годы они нисколько не вылиняли: эти несколько жестких, колких, ультрамариново-синих волосков.
Уже не удивительно мне было абсурдное в ином случае безразличие местной полиции: когда они (я больше не буду называть их имена) собрались на рассвете в путь, власти ни в чем не препятствовали. Я остался было ухаживать за мсье Додаром, но и этого не пришлось, так как спустя какой-то час он умер, не возвращаясь в сознание.
К полудню стало заметно теплеть. Высоко над искрящимся океаном почти недвижно висел ослепительно белый диск солнца. Припозднившись на сорок лет, август спешил наверстать упущенное.
Уже вечером я заметил на усохшем, скрюченном, как колючая проволока, розовом кусте первый набрякший кровавый бутон.

*Ш. Корде д'Армон (1768-1793).
**Рассказчик явно мешает стили: Л. Толстой скончался 7 ноября по-старому, революция же случилась 7 ноября по-новому. По сравнению со всем остальным это, впрочем, мелочь.


ЭПИЛОГ

... Ну что же. Вот и все, разве без малого. Двадцать шестого августа он (не бутон, разумеется) выступал с речью на Международном социалистическом конгрессе в Копенгагене. Это был уже тот самый он, которого запомнили надолго.
И лишь одно неясно мне до сих пор.
Почему он?
Почему именно его выбрал дух хозяина белого замка, почему, почуяв именно его рождение, наслал стынь на всю округу, почему сорок лет терпеливо ждал свидания, чтобы воплотиться именно в него?
Ведь он - нет, не дух, а его избранник - в сущности, не был даже злодеем. Просто деятельный, озлобленный пошляк. Неужели этого бывает достаточно?
И даже теперь, когда он давно лежит в своем цвета запекшейся крови мавзолее, я - до сих пор, каждый год, в августе, не нахожу себе места.
Весь август ворочаюсь я ночами в своей пахнущей старостью постели и чутко втягиваю затхлый воздух мохнатыми ноздрями: не повеяло ли откуда-нибудь ноябрьской мозглостью? Но все спокойно.
Не пора ли и мне, наконец, успокоиться? Ведь как раз теперь, когда я написал все это, яснее прежнего я понимаю, что, даже прочтя все это, что едва ли; даже поверив в это, что никак не возможно - все равно - когда он снова проснется, я уже не застану его, а вы не узнаете его.
Нет, это не утешает, но что вообще может утешить?
Разве только детские голоса.
Если из последних сил навострить старые тугие уши, можно смутно уловить, как они где-то поют, и постараться поверить в то, что они, вопреки всему, поют для меня, и что это хотя бы колыбельная - на большее я не смею надеяться.

«Cor contritum quasi cinis…»
  Сердце, истертое в прах.

                                                                                        октябрь-ноябрь 1993




Tags: проза
Subscribe

  • Учиться, разучиться и ещё раз учиться!

    Кому 1 сентября – нож острый, а тому, кто всю жизнь учится, покоя себе не давая, – день как день. Это я о своём отце. Года не прошло, как издал он…

  • День рожденья львов

    Вчера был день рожденья у жены, отмечали концертом, так что и в сеть было выйти некогда, а сегодня день рожденья у отца. Нежно поздравляю весь…

  • Царь пустыни с косматою гривой

    Отец весь карантин не ходил к парикмахеру. И прежде чем привести себя в сообразный возрасту и званию вид, решил сфоткаться – на память о странных…

  • Post a new comment

    Error

    Anonymous comments are disabled in this journal

    default userpic

    Your reply will be screened

    Your IP address will be recorded 

  • 6 comments