Category: армия

Category was added automatically. Read all entries about "армия".

седой

* * *


В продолжение темы российского милитаризма.
Годам к тридцати я уже ясно чувствовал, можно сказать – знал, что было бы со мной на той Войне, родись я на полвека раньше.
На фронт меня с астмой не взяли бы, но я бы искал возможность туда попасть, так как стыд сильнее страха. Устроился бы корреспондентом в какую-нибудь военную газету, напросился в командировку на передовую, где меня и убило бы первой шальной пулей – в голову.
Подчёркиваю, что знал я это без малейшего романтического чувства – трагического или героического, даже не размышлял об этом – просто знал и всё.
Лет семь назад на одном фестивале затеялась вдруг пейнтбольная баталия, народу для комплекта не хватало, уговорили и меня.
Вообще, при всём моём сугубо штатском воспитании, единственное, что из военных дисциплин мне хорошо давалось – так это стрельба. На сборах пробовал и из калаша, и из макарова, и из танкового пулемёта, и даже из наплечного гранатомёта – нигде ниже четвёрки не имел.
Так что согласился, не сильно кобенясь.
Присутствовала на том фестивале и моя шестилетняя дочь. Появление отца во всём боевом облачении так её потрясло, что провожала она меня, как на фронт, со слезами.
Но бой мой не затянулся: не успел я войти в зону обстрела, как что-то пребольно тюкнуло мне в верхнюю часть лба, и я, согласно инструкции, посчитав себя погибшим, вернулся на базу.
Оказалось, шарик ювелирно угодил мне в щель между маской и шлемом (нарочно так ни в жизнь не попадёшь), набив живописную пурпурную шишку. На дочь было жалко смотреть.
И тут инструктор заявил, что убитым бы я числился, если бы мне попали в корпус, а голова в пейнтболе – вообще в счёт не принимается.
- Ах так!? – воскликнул я, пытаясь возбудить в себе ратную ярость (головная боль способствовала) и, перекрывая криком «Суки!» дочерин стон «Папа, не надо!», ринулся обратно на ристалище, поливая чужих и своих без разбору.
Впрочем, и это длилось недолго: я вдруг понял, что совершенно утратил всякий вкус к стрельбе – мне было скучно.
Я вновь вышел за ограду и отдал свою экипировку вместе с недострелянным боекомплектом бывшему десантнику Мише, который опоздал к игре и смотрел теперь на происходящее, как голодный тигр из клетки.
Потом мне рассказали, что внезапное появление Миши на поле брани, определяющим образом повлияло на ход битвы.
И правильно: каждому своё.
Про моё я знаю – подтвердилось.



седой

* * *


Опять понаехали мои иностранцы, вновь начинаем песни заводить про степного шизого орла под облакы.
Крупный рыхлый парень, немец, выпускник Геттингенского университета – с весьма слабым русским языком (дух Ленского совсем, видать, повыветрился оттоль), но очень общительный: объясняется на причудливой смеси русского, немецкого и английского.
Я говорю ему: - Никогда не был в Геттингене, но в Марбурге и Гиссене бывал.
Он: - Марбург – да, а Гиссен – веее…
- Почему веее? – удивляюсь, – тоже университетский город, у меня друзья там живут.
- Там такой проблем, – говорит, – война была и, – делает резкое горизонтальное движение ладонью.
- Ну, это да, – отвечаю, – американцы Гиссен с землёй сравняли, но потом-то всё отстроилось.
А надо сказать, что на этом уроке мы как раз проходили «Катюшу».
- Katusha, – это же такие ракеты были во Вторую мировую войну? – уточняет он.
- Были, – подтверждаю, – их как раз в честь этой песни назвали.
- Отличные ракеты! – восклицает он. – Вжжжик, вжжжик!
- Да, хорошие, – говорю осторожно.
- А вы в армии были? – спрашивает.
- Нет, – отвечаю.
- Нет?! – он так разочарован, что почти испуган.
- Увы, – говорю. – Но! – уточняю, чтоб совсем не падать в его глазах, – когда учился в университете, на военных сборах полтора месяца был, даже из танка стрелял. Не из орудия, правда, а из спаренного пулемёта.
- Ух ты! – восхищается он. – А какой танк был?
- Т-72, – говорю наобум (помню я что ли?)
- T-seventy-two? – переспрашивает. – Это же классные танки! Они сейчас в Ukraine!
- Может быть, – отвечаю я ещё осторожнее.
- Я очень интересуюсь Второй мировой войной! – говорит он. – А где в Казани танки, пушки можно посмотреть?
Объяснил ему, как проехать в Парк Победы.
- А ещё я в Кубинку хочу! – говорит. – Знаете, где это?
- Да, – отвечаю, – под Москвой, по Смоленской дороге.
Милый мальчик. Боевой такой.
Чувствую, если что (не приведи Господь) – он за нас впряжётся: вся эта европейская культурная закись у него уже в селезёнках сидит, а мы в его глазах – мамелюки-гайдамаки – самое то.



седой

* * *


Выскажусь – намеренно постфактум – о пресловутой ленточке.
В моём детстве отец научил меня отличать настоящего ветерана от не воевавшего носителя юбилейных медалей (тогда, конечно, не вешали на себя столько бижутерии, сколько сейчас, но тоже хватало).
Сразу ищи, сказал отец, полосатую жёлто-чёрную планку – это медаль «За победу над Германией». Есть она – значит, воевал человек. Из боевых наград она всегда располагается последней: всё, что выше неё – «настоящее», ниже – юбилейное.
Вот так просто. И когда десять лет назад появились эти символические ленточки, они сразу стали ассоциироваться у меня с той самой победной орденской планкой, по которой можно определить боевого ветерана Великой Отечественной. Больше ничего, и этого вполне достаточно.
Для меня это так, а всё остальное – и официозное, и протестное – мне не очень интересно.
Восьмого я был на футболе, перед началом матча крутили военные песни, а потом вдруг терпкий голос Гафта объявил минуту молчания. Было неожиданно и как-то легко: тихо, солнечно и по-хорошему провинциально. А потом в небо поднялись сотни белых шариков.
Так вот, перед входом на стадион раздавали ленточки, я взял одну и уже потом понял, что мне некуда её повязать: я в ветровке на молнии – ни одной петли нет.
Тогда я привязал её бантиком к шнуру от капюшона. Получилась косичка.
И хорошо, подумал я: будет в честь моей бабки, убитой в сорок втором под Сталинградом. Или Тани Савичевой, дневник которой недавно читала со сцены моя дочь.
Всё очень просто, не надо только самому мудрить и что-то изображать из себя.
И вообще – давайте жить дружно, а? Ну, по возможности.





седой

* * *


История эта известна, но я хочу кратко пересказать её – в поисках морали.
Знаменитый фильм Иштвана Сабо «Мефистофель» видели, должно быть, все, но наверняка не все читали первоисточник – одноимённый роман Клауса Манна.
А я случайно читал. Что сказать: природа на сыне и племяннике отдохнула изрядно, но речь не о том.
У героя романа – актёра-конформиста Хендрика Хёвгена – был прямой прототип – его звали Густаф Грюнгенс.
Злые языки говорят, что он столь нелицеприятно выведен автором в романе не только по политической, но и по личной причине, – будучи какое-то время мужем сестры Манна; а об остальном я помолчу, дабы не множить сплетни.
Манн покинул Германию вместе с родителями в 33-м году, в 36-м уехал в Штаты, во время войны вступил в американскую армию, воевал в Африке и Италии, но от всей его биографии веет каким-то неблагополучием: скандалы, пьянство, долги, выплачиваемые за него великим отцом…
Грюнгенс остался в гитлеровской Германии, играл, ставил спектакли, с 37-го по 45-й занимал должность генерального интенданта Прусского государственного театра и даже числился ефрейтором дивизии «Герман Геринг».
После войны почти на год попал в тюрьму, и дела его выглядели совсем плачевно, но за него неожиданно стал хлопотать знаменитый актёр-антифашист Эрнст Буш. Тут-то и выяснилось, что заступничество Грюнгенса спасло того в своё время от смертной казни, да и многим другим, используя своё положение, Грюнгенс помогал.
Его полностью оправдали, он вернулся на сцену и даже был какое-то время президентом Союза театральных деятелей Германии, а в оттепель – приезжал с гастролями в СССР.
Клаус Манн умер в 49-м от передозировки снотворного, а Густаф Грюнгенс – от того же, но четырнадцатью годами позже.
В общем, убедительной морали опять не получается: всё сложнее, чем мы бы хотели в каждый исторический момент.



седой

* * *


Дочь возмущена поведением отдельных одноклассников.
- Ладно, не расстраивайся уж так, – говорю я ей.
- Я не расстраиваюсь, я негодую!
- Негодую, – машинально поправляю.
- Тьфу ты! – дочь расстраивается ещё больше. – Хотела выпендриться, и то не вышло!
Вспомнилось, что со мной в детстве тоже был случай, когда я знал слово по написанному, но, в отличие от дочери, ещё и прочёл его невнимательно, а потому сильно заблуждался относительно произношения. Я любил тогда военную литературу, и слово мне ужасно нравилось: «дисклорация».
Только когда я однажды произнёс его при отце, выяснилось, что это «дислокация».
Ничего удивительного: про декларацию прав человека я тогда регулярно слышал по радио и в телевизоре, а про дислокацию, слава Богу, нет.
Вернее, слышал один раз: в «Бриллиантовой руке», где «строго на сэвер – туалэт типа сортир – рядом пыхта – такова наша дислокация», но с первого раза не запомнил, видать.



седой

День Блинчиков и Отечества


Весь день хожу умильный, глаза на мокром месте.
А дело было так.
Просыпаемся мы с женой часов в восемь от диких воплей с кухни.
Вернее, я просыпаюсь, а жену об это время суток надо будить чем-то посолидней: гаубицами, желательно.
Выхожу посмотреть, и оказывается: душенька-доченька встала по будильнику в семь утра воскресенья, чтобы испечь любимому папе блинчики по случаю Дня Защитника Отечества.
А поскольку это у неё первый опыт, а бабуля наша слишком холерическая натура, чтобы быть терпеливым педагогом, а дочь темпераментом – вся в неё, то стряпанье у них выходит несколько конфликтное.
В общем, налупился я подсоленных своими радостными слезами блинов и сразу почувствовал: день задался.
А тут и олимпиада закончилась в аккурат.
И, что ни говори, а иначе как триумфом (кому «ура», кому «увы») её итог назвать нельзя.
Столько медалей и могучая советская сборная зимой никогда не брала.
И организация – в полном порядке, правда это, в отличие от количества медалей, как раз не удивляет.
Что же до того обстоятельства, что наши спортсмены своими акселями подняли на новую высоту рейтинг действующего президента, тем самым ещё на шаг приблизив нас к концлагерным печам, то – в нашей жизни есть место всему: даже столь вычурному ходу мысли.
За себя могу сказать, что моё личное отношение к президенту от олимпиады никак не переменилось.
Как не переменилось и наше природное умение вдруг закатить пир на весь мир, чтоб очнуться потом среди прежних серых будней, но не жалеть ни о чём, а только вспоминать с похмельным удовлетворением: «эх, ну и дали мы вчера!»
Так что я, как ни крути, получаюсь полным патриотом: не по убеждениям даже, а – по сути.



В бабочке

Моя система Станиславского


С системой Станиславского я знаком чрезвычайно шапочно.
Но главный принцип его (не её – системы, а самого Станиславского, его творческого метода) знаю.
Он абсолютно гениален:
«Проще, легче, выше, веселее».
Неплохо бы взять его на вооружение для жизни в целом.
Да только как?
Например, что такое «проще»?

Collapse )



В бабочке

Соне - 10 лет!


Вот она – моя дама!



Благодаря дочери я всею шкурой ощущаю правдивость поговорки «солдат спит – служба идёт», понимая это так: пока я старею и болею, дочь растёт и хорошеет.
Я будто верхняя половинка песочных часов. Песок, что уже вовсю сыплется из меня, не весь падает в пустоту…
Мы с дочерью – «сообщающиеся соседи».
Чувствую это не умозрительно, не фигурально, а прямо физически – всеми органами чувств и некоторыми внутренними органами.
Я ей сейчас необходим – это лучший стимул пожить ещё.