Category: искусство

Category was added automatically. Read all entries about "искусство".

В бабочке

* * *


Ну вот и отменили у нас перчатки. Маски оставили, а перчатки упразднили.
Однако мы, посовещавшись, решили в нашем музее это замечательное новшество (вернее, «старшество») оставить. Не для посетителей, конечно, а для себя – для экскурсий.
Во-первых, маски без перчаток теряют половину прелести: как-то не вполне одетым себя чувствуешь.
Во-вторых, нам так или иначе приходится прикасаться к бесценным экспонатам, а в перчатках это пристойнее.
Ну, и, в-третьих, красиво. Почти фигуристом себя ощущаешь.

Collapse )



В бабочке

* * *


Наш стотридцатилетний старичок-рояль, пережив не один ремонт, –
https://gomazkov.livejournal.com/264877.html
– решил всё-таки приказать нам долго жить. Нет, он остаётся с нами – в качестве музейного экспоната – но для дела пришлось разориться и купить новенькую, беленькую цифровую Ямаху, которая отменно подходит для всех наших мероприятий и для интерьеров тоже: если, конечно, держать свой снобизм в узде.
Базируется наша Ямаша, естественно, в будуаре.
И вот на днях репетируем мы там Вертинского, и как раз на словах «…теперь в притонах Сан-Франциско лиловый негр вам…» я вдруг ловлю из витрины укоризненный взгляд последней хозяйки данного будуара Ольги Боратынской-Ильиной, которая почти семьдесят лет своей долгой жизни провела именно в Сан-Франциско, но – прочь намёки! – работала сначала продавщицей в галантерее, а потом, набравшись опыта, создала собственное модное ателье.
Бывает же такое! – пришлось поперхнуться и извиниться.





В бабочке

Почти Серебрякова


На нашем стареньком стадионе Центральный окна туалетов выходят прямо на фасад: когда идёшь к западной трибуне, минуешь ярко освещённую своего рода клозетную галерею.
Причём, окна мужских туалетов начинаются на высоте плеча, а женских – на уровне колена.
И никакого вуайеризма, чистое искусство: окна ведь смотрят лишь на умывальники, не в кабинки же.
Мрачным ноябрём – и это за развлечение сойдёт.


седой

Старость надо уважать


Интересный случай тут со мной произошёл.
Справляли нашей бабушке поминки (бабушка двенадцать лет назад умерла, но у нас это строго – ежегодно), а так как она правоверная мусульманка была, поминки тоже проходят по правилам: никаких мужчин быть рядом не должно.
Слинять из дома часа на четыре – это с нашим вам удовольствием, но тут, как назло, на улице дождь с намечающимся снегом – не погуляешь, а в музее я выходной. Конечно, можно прийти на работу и не взирая, но как-то не хочется: должны же от меня там отдыхать, в конце концов.
Что делать?

Collapse )
седой

* * *


Объявляя номер для баяна соло, не ждал никакой беды – спокойно сказал: «Карл Мария фон Вебер – «Концертштюк», что означает…» и был уверен, что продолжу, как и планировал: «концертная пьеса, сольное, виртуозное произведение крупной и одновременно свободной формы», но не сумел. Просто не смог.
Сказал, совершенно непредвиденно для себя: «…концертная штука!», зал, разумеется, закатился, и я умчался рысью. А баянист с Вебером и штюком остались.
К чести молодого исполнителя, сыграл он превосходно и на меня потом почти не сетовал – сказал только, что во время исполнения только о «концертной штуке» и думал.
Конечно, я его уболтал: рассказал, что, в принципе, всё было правильно: «штука» – она и происходит от немецкого «stück» – пьеса, часть, единица – нечто отдельное, имеющее самостоятельную ценность; а по-польски «sztuka» – вообще значит «искусство»: в общем, всё обошлось.
Но стыдно до сих пор: лучше меньше знать всякой филологической шелухи, но больше профессиональной совести иметь.
И что на меня нашло?



седой

* * *


У провинциального музея должна быть своя фишка. Мы не можем равняться со столичными коллегами богатством экспозиции (ведь центральные музеи и за счёт провинциальных обогащались в своё время, а теперь им же, спасибо и на том, предоставляют их бывшие экспонаты на выставку: чужое брали навсегда – своё дают на время), значит, надо делать упор на семейный дух и бытовые подробности, которые за столичным лоском подчас неразличимы.
Поэтому на проходящей у нас сейчас выставке «Пушкин и Казань» помимо прибывших из Москвы и Питера действительно уникальных предметов (например, портретов Пушкина и Боратынского работы Вивьена де Шатобрена 1826 года или портрета невестки Боратынского – красавицы Анны Давидовны – кисти Брюллова-старшего) по стенам обильно развешены портреты казанцев середины XIX века – для создания должной атмосферы.
Лица очень выразительные, но личности широкой (и даже узкой) публике почти неизвестные.
Но мне-то надо знать, спросить ведь могут.
Особенное затруднение вызывают у меня пока трое: купец, казанский голова Онисим Месетников, преподаватель философии Казанского университета Элпидофор Манассеин и казанский дворянин, гусар, знакомец Пушкина ещё по Царскому селу Памфамир Молоствов.
Как их прочно запомнить?
Ну, имена я сразу откинул – это мне уже не по годам. Но и просто Месетников, Манассеин, Молоствов – поди ухвати. Это не пушкинские Шишков, Шихматов, Шаховской, которые сами в ямб ложатся.
Разве так:

Манассеин, Молоствов, Месетников –
Нет на свете лучше собеседников!


Как-то вяловато, не запоминается. Может, посодействуете, сочините свой вариант?



седой

* * *


Кстати об аплодисментах.
Был я как-то на концерте в Рахманиновском зале Московской консерватории, поглядел на столичную эстетскую публику.
Картина, конечно, маслом: атмосфера так насыщена снобизмом, что, кажется, можно ковырять его из воздуха ножиком и мазать на хлеб.
Особенно понравилось, как аплодировала одна дама: долго дома тренировался, чтобы повторить.
Хотите научу?
Левая рука, согнутая в локте, расслабленно располагается ладонью вверх под левой грудью. Правая рука сходным образом помещается под правой грудью, большой и указательный палец элегантно держат тёмные очки за дужку. Ноготки трёх оставшихся свободными пальцев правой руки легонько постукивают по ладони левой.
Получилось? Если да, то теперь вы – истинный ценитель высокого искусства.



седой

Стерео Лиза


Ни в коем случае не мысля вступать в очередную дискуссию на тему, годятся или нет персонажи «Иронии судьбы» в герои нашего романа, скажу о другом.
В каком-то крайне поверхностном и недостоверном (то есть, именно в таком, каким я только и доверяю) исследовании прочёл, что загадка улыбки Джоконды заключается в том, что лицо её очень противоречиво: если рассматривать его по частям, эти «части» выражают совсем разные, подчас противоположные эмоции. Гений Леонардо в том, что, сложив этот причудливый пазл, он сделал лицо живым и цельным, а мы, подсознательно считывая – согласно собственному мировосприятию – те или иные фрагменты мозаики, не можем, однако, прийти к окончательному мнению о том, что же мы видим, и потому остаёмся заинтригованными.
Не имею намерения разбирать «Иронию» по косточкам, скажу только, что нечто подобное замечаю и там.
Главные герои фильма сделаны очень реалистично и убедительно, но в них вопиет двойственность: Лукашин – хлюпик, рохля, маменькин сынок, а при этом – врач-хирург и легко борет Ипполита, который крупнее его в полтора раза; Надя – затюканная жизнью училка, а при том – изысканная платиновая блондинка с бархатным голосом, учительнице никак не присущим.
Но апофеозом этой, пардон, амбивалентности становится «Поживём – увидим», произнесённое мамой с суровыми глазами и поджатыми губами, но при этом тёплым снисходительным тоном. Я уверен, что было так: на съёмках великолепная Добржанская сыграла жёстко – и в том была правда момента, а на озвучке Рязанов понял, что хеппи-энда с такой фразой не получается и попросил актрису смягчить интонацию.
Получилось противоречие, но оно не разрушает, а лишь усложняет характеры и картину в целом, рождая ту самую загадку, что по-хорошему мучает нас столько лет.
А самое приятное в том, что каждый из нас волен влить в эти старые меха всё, что у него есть своего, и чувствовать себя совершенно правым. Двадцать два мячика от Хоттабыча – полная свобода!



седой

* * *


В одном известном мне музее есть вахтёрша.
Тоже в каком-то смысле экспонат – такая вахтёрша-вахтёрша: та самая, какая приходит на ум, когда человек нашего уходящего поколения слышит слово «вахтёрша».
В ней прекрасно всё: и гигантские под плюсовыми очками глаза, и голубая тужурка с погончиками, и платок, как у Новеллы Матвеевой, и зычный скрипучий голос, и комплекция «враг не пройдёт» …
Начальство с ней мается – воспитывает.
- Лидия Семёновна, будьте добры, не обсуждайте на весь музей свои семейные проблемы при посетителях.
- Лидия Семёновна, будьте любезны, говоря «надевайте бахилы», прибавляйте «пожалуйста».
- Лидия Семёновна, правильно говорить не «вешайтесь», а «раздевайтесь».
- Лидия Семёновна, мы понимаем, что вам нужно время, чтобы привыкнуть, но вы уж поскорее приноравливайтесь, вы ведь хотите у нас работать?
- Конечно, хочу! – грохочет Лидия Семёновна. – Я всё сделаю! Что ж мне – обратно в морг возвращаться?
И, понимая всю сложность адаптации при столь резкой смене обстановки, начальство со вздохом продлевает Лидии Семёновне срок переходного периода.



седой

О современном искусстве


Классика утомляет.
Она – как большая река, и если с рождения живёшь на берегу, пейзажи приедаются: всё видано-перевидано – в любые погоды и сезоны.
И потому, когда однажды на взгорок выходит современный творец и начинает справлять малую нужду, это поперву кажется интересным: тоже ведь течёт, но как-то по-новому.
Потом этих творцов становится больше, потом – уже весь берег в них.
В какой-то момент тебе становится трудно отличать их по цвету, запаху и интенсивности струй: разница есть, но всё это как-то уж очень специфично – доступно лишь тонким знатокам.
И тогда ты снова поворачиваешься к реке и вдруг видишь её – рябую и плавную, на рассвете и в полдень, подо льдом и в ледоход – вздыхаешь с облегчением, и даже журчание и ароматы из-за соседнего куста принимаешь почти без досады – как малую плату за счастье жить у большой реки.