Category: производство

Category was added automatically. Read all entries about "производство".

седой

* * *


Есть у меня друг.
В своё время был при большой должности в технадзоре. Даже генеральскую шинель я у него в шкафу видел.
Да вот беда – не брал. Жил в однокомнатной квартире, на маленькой «шкоде» ездил. И тем самым прерывал важную, идущую снизу вверх цепочку. Потому со службы его потихоньку выдавили.
Позвали тогда моего друга директором механического завода: честные директора, в отличие от честных чиновников, везде нужны.
И – опять беда. Грянул кризис восьмого года, завод встал, потом лёг.
Заказов нет, зарплаты нет, жёны рабочих манифестируют в приёмной – крутился мой друг, как уж на сковородке, несколько лет.
Только дела более-менее наладились – новая беда. Опять кризис, хозяин отчаялся и продал завод.
Совсем загрустил мой друг: трудно вновь начинать с нуля – на шестом-то десятке.
Но вот созваниваемся недавно, а голос у него бодрый, взволнованный, аж струной звенит.
Выяснилось: новый владелец связан с Роскосмосом, друга моего оставил на месте, взял крупный оборонзаказ, производство переоснастил полностью, и клепают они теперь железо для наших ракет (госсекрета не выдаю, уточнил). Режим работы адовый, ответственность – вплоть до национализации.
У рабочих глаза загорелись, друг на заводе каждый день по четырнадцать часов с одним выходным: ух, интересно, говорит, наконец-то!
Вот такая история – без морали.
Помните, как у Пушкина скупой рыцарь заявляет: «Бог даст войну, так я готов…». Не «если, не дай Бог, война», а «Бог даст» – ну, хоть холодную, уже хлеб.
Всё, в общем, естественно: так мы умеем, доказано многократно.



седой

Теплоходное. Домна, милая домна.


Череповецкий металлургический комбинат весьма эффектно смотрится, когда плывёшь мимо по реке Шексне, но не могу сказать, что я был потрясён: ведь мне приходилось бывать и в Магнитогорске.
Наша пожилая автобусная экскурсоводша не отличалась обаянием: текст свой декламировала холодно, чеканя финальные слоги каждой фразы, а когда кто-то пожаловался на духоту в автобусе, железным тоном отрезала: «всё включено на максимум».
Училка начальных классов на пенсии, – подумал я.
Когда нам предоставили «десять минут – не больше!» свободного времени, все опрометью ринулись из душегубки за мороженым, а я не менее резво – на поиски банкомата.
Назад успели вовремя: все – охлаждённые и умиротворённые, я – снявший остаток отпускных (гулять, так гулять), и автобус наш покатил к окраине города, за которой начинался комбинат.
По мере приближения голос нашей суровой экскурсоводши становился всё мягче и возвышеннее: с упоением рассказывала она, что после провала девяностых предприятие вновь набирает силу, что, помимо металлургического, недавно было открыто и химическое производство…
- Ой, как жаль! – вдруг воскликнула она. – Если бы не деревья, мы могли бы видеть сейчас Пятую домну! А над ней – дымок…
И она повторила с невыразимой нежностью:
- Вон там – пятая домна… А над ней – дымок…
Нет, не учительница, – подумал я, – сталепрокатчица, точно!



В бабочке

* * *


Моя бабушка –  родом из еврейского местечка на юге Украины, девочкой пережившая погром (соседи украинцы укрыли тогда её семью у себя в подполе) – во второй половине тридцатых была парторгом химического завода в Москве.
Однажды её вызвали в райком и спросили:
- Почему не выполняете план по врагам народа?
- На нашем предприятии врагов народа нет, – тихо ответила бабушка и, вернувшись домой, сказала мужу:
- Сергей, за мной должны будут скоро придти, пожалуйста, не волнуйся и береги детей.
- Соня, что ты делаешь! – хватаясь за лысеющую голову, кричал мой огромный дед – крестьянин Ивановской губернии в прошлом и профессор МГУ в будущем. – Вся партия не может ошибаться! Если партия говорит, что враги народа есть – их не может не быть! Соня, одумайся!
Но моя маленькая – меньше полутора метров ростом – бабушка только качала головой: ведь она точно знала, что на её заводе врагов народа нет, а нет – значит – нет, и изменить этого факта не мог никто, даже сама партия.
Случилось, однако, так, что эта же самая партия бабушку и спасла.
Низвержение бабушки было решено провести официально и с помпой: первым делом было созвано общее партсобрание завода, дабы заклеймить бабушку за отсутствие партийной бдительности и политическую слепоту.
А собрание возьми да и заяви, что знает Софью Марковну как кристально честного и принципиального коммуниста и полностью ей доверяет.
Не отдали, в общем.
Конечно, могли быть и иные причины того, что бабушка уцелела: возможно, в самих органах как раз в тот момент шли чистки, и маховик репрессий притормозил на время, сейчас об этом уже трудно судить.
Бабушка умерла в девяносто пятом году, так и оставшись в твёрдом убеждении, что партия, если и может ошибаться иногда, то всё равно – в конце концов – во всём разберётся правильно.
И если кто-то скажет мне теперь, что на таких, как моя бабушка, всё и держалось, что, если бы не такие, как она, всё рухнуло бы гораздо раньше, и это было бы гораздо лучше, –  я спорить с ним не буду.
Может быть, он даже и прав, только спорить нам с ним не о чем: у нас ведь были разные бабушки.